Маленькие женские секреты

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Маленькие женские секреты » Литература » Литературное кафе


Литературное кафе

Сообщений 31 страница 40 из 43

1

http://4.bp.blogspot.com/-l2icrdFj_gE/TxG79aZoDMI/AAAAAAAAAtY/MZ4k2LycRts/s1600/IM%25D1%2589%25D0%25B7%25D1%2588%25D1%2589G_5807.jpg

31

Ночь города
Лада Лузина

=Spoiler написал(а):

Теперь мне кажется, что это было очень давно – целый огромный год назад я приехала в Киев поступать в педагогический университет. Или правильнее будет сказать, приехала к Киеву?
Он принял меня гостеприимно. Был День Города. Гуляли люди, играла музыка - на Крещатике был концерт. Я не попала туда, но весь мой самый первый киевский день меня не покидало ощущение праздника. В тот день я решила, что меня непременно примут в киевский университет. Так и случилось… Киев принял меня!
Осень была сказочно теплой. Все говорили, что такой теплой осени не видали давно - даже в начале октября было по-летнему жарко. Той осенью мы сошлись с Машей. Она была киевлянкой. И я завидовала ей - здесь, в Киеве, она была дома. Но она щедро делилась со мной своим домом – и половиной кровати в своей маленькой комнате, и большим Городом. Наверное, она была одинока, у нее не было киевских подруг. Она была не из тех, кто нравится мальчикам, с кем охотно дружат девочки – слишком уж пристально всматривалась в прошлое, слишком  мало смотрелась в зеркало. И я понимала ее. В прошлом она видела много прекрасного, в зеркале –ничего. Она была не очень красивой… Но именно она приучила меня к ночным прогулкам по Городу.
В те дни, когда я оставалась ночевать у нее, мы часто доезжали вечерами до центра и бродили пешком до изнеможения – до полуночи, а порой и до часа ночи – до последнего вагона метро. Ночью, когда обитавшие в нем люди зябко забивались в свои норы, пустынный древний Город опять становился загадочным и прекрасным. Поначалу мы дергалась и опасливо отказывалась совать нос в темные переулки и аллеи, уходившие куда-то во тьму, далеко за пределы спасительного света городских фонарей. Но уже тогда я знала, ощущала каким-то тридцать седьмым еще не окрещенным наукой чувством, что Киев - мой город. Особенно сейчас, ночью, когда мы с ним остаемся один на один…
А в одну из ночей я поверила, что Город тоже умеет любить и охраняет меня каждой стеной. И скорее уж его стены обрушатся на того, кто попытается обидеть меня, чем со мной случится здесь что-то плохое. Странно, я никогда не испытывала этого чувства абсолютной защищенности ни в родном городе, ни оказавшись ночью в районе киевских новостроек -  во всех этих безликих Березняках и Харьковских. Но здесь, в Старом Городе, шатаясь по пустынному Печерску, Подолу, по Шелковичной, Большой Житомирской, Спасской, я ощущала единство со своим Киевом -  настолько, что, перефразируя «короля-солнце» Людовика ХIV, могла бы сказать: «Киев - это я». Я стала частью Города, точно так же, как Киев стал частью меня. Мы были неотделимы друг от друга, и ночью древний Город словно заряжал меня своей мрачной многовековой энергией силы.
Не знаю, почувствовала ли бы я нечто подобное без Машиных рассказов? В те ночи они были для меня как дивные сказки на ночь… Казалось, она знает каждый камень и жаждет познакомить нас с ним. Она представляла мне дом-корабль на углу Пушкинской и площади Толстого и с тех пор, глядя на дом, я всегда видела нос корабля. Она проводила меня сквозь восстановленные на Майдане Незалежности Лядские ворота, бывшие некогда входом в старый Киев, и мне казалось, я и правда прошла обряд посвящения – прошла сквозь них в Киев иной. Киев, действительно, становился иным, менялся на глазах от ее рассказов.  Я больше не видела странный ляп архитекторов, поставивших ворота не в центре, а сбоку площади – я знала: их поставили на месте настоящих останков. Знала, почему на них стоит бронзовый Архангел Михаил – защитник и покровитель Города. Знала историю о том, как киевский князь вышел на неравный бой с половцами, но в миг, когда русичи уже должны были пасть на поле брани, в небе появилась огромная золотая птица - предводитель небесного воинства архистратиг Михаил. Враги побежали… С тех пор каждый раз когда я смотрела на небо,  думала, вдруг на нем возьмет и сверкнет крохотная, почти неразличимая снизу золотая точка – вдруг ангел правда кружит над нами?
Но больше всего мое сердце пленял рассказ о княгине Наталье… Девушке, к которой посватался богатый, знатный жених. Она сказала «Да», а на следующий день его объявили врагом государства. Но она все же стала его женой, а после казни – вдовой, покинула свет, приехала в Киев и, бросив обручальное кольцо в Днепр, пошла послушницей во Флоровский монастырь на Подоле… Мне казалось, что любить действительно нужно лишь так – не думая, отдать за одну ночь с любимым все-все! Меня тоже звали Натальей. Мне тоже хотелось любви…
Отношения с Машей охладели вместе с Киевом – в Город пришла зима, стало слишком холодно для долгих прогулок. А весной я уже гуляла по улицам с Виктором. Теперь я рассказывала ему то, что узнала от подруги, – про княгиню из монастыря и про мост Влюбленных. На хрупком мосту, повисшем над Петровской аллеей, мы целовались с ним три часа подряд. А через месяц пришли туда вновь, чтоб повесить на его прутья замок с нашими инициалами. Мне нравилась эта традиция. Там было много замков с именами влюбленных, желающих, чтобы их союз был нерасторжим. Мы рассматривали их: на одних имена были написаны наскоро, коряво, масляной краской, другие специально отнесли замок гравировщику. Одни замки были новые, другие старинные –  и, кабы тут была Маша, она б наверняка узнала в них старых знакомцев и рассказала их истории. Но к весне мы почти перестали общаться - Виктор занял все место в моей жизни.
Весна наступала на Киев. Мы долго стояли на мосту. В тот день, когда мы повесили замок, я впервые поверила, что у нас все серьезно – и замок наш был серьезным, с гравировкой и стихами из нашей с ним песни. Виктор сам отнес его в мастерскую. Я стояла и думала, как все сталось – легко, словно само собой. Мы поженимся, я останусь в Киеве. С первого дня, как я попала сюда, поняла, что не хочу уезжать.
- Знаешь, - Виктор неуверенно потрогал рукой наш замок. – Я хотел познакомить тебя с родителями… Но им не очень-то нравится, что ты из другого города… Только ты не переживай!..
- Ничего, - уверила я. – Все наладится…
    Мне и вправду казалось так. Наш замок был повешен. Наш союз был уже нерасторжим - как и у князя с Натальей. Стоя на высоте, глядя в даль, я ощущала себя повелительницей мира: Город любит меня, он сделает все, о чем я попрошу!..
Там, на мосту Влюбленных, я впервые рассказал Виктору про мой Киев. Я сказала, что, наверное, есть города твои и не твои. И с твоим – роман начинается сразу. И не заканчивается уже никогда.
А потом снова был день Киева – последнее воскресенье весны. Мы с Виктором толкались среди лотков на Андреевском, ели мороженое у Речного вокзала, там к нам присоединились его друзья, и мы пошли слушать концерт на площадь… 
Я не заметила, как потерялась в толпе. Просто в какой-то момент обернулась и поняла, что Виктора нет рядом – нет никого из их компании. Звать было бессмысленно - на площадке пела известная группа, музыка, гул толпы перекрыли все. Я попыталась набрать его номер – но не слышала даже гудков в мобильном. Экран телефона показал, что Виктор снял трубку –  но я не расслышала его голоса. Связь оборвалась. Оставалось ждать… И стало вдруг так грустно, обидно, будто посреди весны пришла осень, и оказалось, что лета в этом году не будет совсем – завтра снова зима. Я не знала, когда должно закончиться шоу, оно длилось бесконечно… Наконец концерт завершился, толпа поредела. Я снова набрала Виктора:
- Где ты?
- Я у Почтамта, -  сказал он. Его голос звучал отстраненно. Обиженно?
Я нашла его сразу – он стоял с бутылкой пива в руках, рядом с ним была какая-то чересчур красивая девушка с длинными темными волосами и двое парней из компании, присоединившиеся к нам до концерта.
- О… ты, - только и сказал Виктор.
- Пошли домой, - неуверенно предложила я. Мне показалось, что он уже достаточно пьян.
- С какой стати? - его голос прозвучал раздраженно.
    Темноволосая девушка в облегающих джинсах властно обняла его взглядом.
- Мы хотели еще погулять, - напомнила я.
- По-гу-лять, - он произнес это как шутку, адресуя ее двум парням и девице. Та сразу засмеялась, иронично взглянула на меня. – Она – классная...  – Виктор говорил обо мне, и на миг почудилось, что все непонятное, неприятное сейчас рассеется. -  Другим надо дарить что-то, все покупать, водить их куда-то, в клуб, в ресторан… А ей – ничего! Три месяца вместе. И за все это время я купил ей только замок. Представляете? Амбарный замок!  Больше ей ничего было не надо… Только по городу гулять… Смешная. Приезжая, – последнее слово было страшным. В нем не было ни капли любви и даже нелюбви – лишь отчужденная насмешка. - Все, Ната, я нагулялся. Иди сама погуляй…
    Я развернулась и пошла, не пытаясь искать слова для ответа. Какая-то часть меня наивно надеялась, что Виктор просто пьян. Но коли и так, «что у трезвого на уме, то у пьяного на языке», – говорила моя мама. Да и был ли он пьяным? Или два лишних глотка пива просто помогли ему отбросить надоевшие, ставшие неудобными обязательства передо мной и ответить на взгляд новой девушки, уже видевшей в нем свою собственность.
    Все было ясно, слишком ясно. Вмиг кто-то сдул с реальности хлипкий покров полудетских иллюзий. Я была маленькой провинциалкой, возомнившей о себе невесть что, решившей, что она смогла покорить этот Город.
    От Лядских ворот с бронзовым Михаилом я свернула на Костельную. Новые туфли натерли мне ногу. Когда я выбирала их в магазине, Виктор предлагал оплатить покупку - я отказалась. Я думала, так поступают порядочные девушки, а оказалось - лишь глупые.
Чуть не плача, я встала под фонарем, расстегнула ставший невыносимо тугим ремешок, врезающийся в покрасневшую ногу. Было странно тихо, точно большой праздник Города не коснулся короткой улицы, устремленной на Владимирскую горку, бывшую, по утверждению Маши, одной из киевских Лысых гор. И странную ее тишину почти не потревожило появление трех черных машин.
Возможно, они и не были черными, но казались такими в сумерках улицы. Их появление почему-то испугало меня – что-то в животе занемело. Хотя, казалось бы, чем человека могут испугать проезжающие мимо машины? Лишь много позже я поняла – движения трех механических монстров было слишком целеустремленным - и этой целью была я, стоящая в свете фонаря.
    Машины остановились, из них вышли четверо. Они шли, а я стояла на месте, все еще не веря своему животу- упрямо не веря, что со мной в принципе может случиться плохое. Мужчины просто хотят меня о чем-то спросить… Я не ошиблась. Только вопрос заставил живот сжаться еще сильней.
- Ты одна? - спросил первый.
Я не могла толком разглядеть его, только отдельные разорванные черты – цепкий, холодный глаз, угрюмый подбородок.
- Нет, - быстро соврала она.
- И где же он? – второй оказался насмешливым и совсем без лица. Он так и не подошел ко мне ближе, чем на три шага, оставшись в тени.
    А первый и третий вдруг шагнули в тень и стали тенью. Тьма крепко схватила меня за руки с двух сторон – безжалостно, не боясь причинить боль.
- Что вы делаете… не надо… Зачем? – я не могла поверить в происходящее. Этого не могло – просто не могло быть здесь, в двух шагах от Крещатика! Чувство невозможности охватило меня, притупляя все остальные – страх, боль. Сейчас они отпустят меня, сейчас все окажется хамской и глупой шуткой….
- Давай, - негромко, но властно сказал первый над моим правым ухом.    И только теперь я увидела четвертого. Он был единственным, чье лицо я смогла рассмотреть – шагнув ко мне, он попал в свет фонаря. Его лицо было мучительно напряженным и сжатым, а в приподнятой руке он держал открытый большой перочинный нож.
Рука была неуверенной, и это дало мне надежду.
- Вы ошиблись… - крикнула я. - Я не сделала вам ничего!..
- Заткнись! - ладонь первого кляпом зажала мне рот. – Давай… быстро! Чиркни ее…
- Ну, не тяни… - впервые подал голос второй. Происходящее не забавляло, скорей раздражало его. И это тоже обнадеживало меня до тех пор, пока он не сказал. - Делай, раз проиграл…
    Во что он проиграл меня? В бильярд, в карты? Как именно он меня проиграл?!
    Лицо четвертого приблизилось. Он был моим ровесником, лишь на пару лет старше.  Непонятно зачем, непонятно каким не участвующим в происходящем краем сознания я подумала, что он красивый, или, как минимум, интересный... Зачем ему это, зачем?! Его глаза были совершенно пусты, такие бывают на последней, самой глубокой стадии опьянения или отчаяния. Или безумия? Держащий нож смотрел на меня, но не видел - не видел во мне ни человека, ни даже женщину - я была для него только карточным проигрышем.
-  Да не бойся. Подумаешь, шрам на морде, - загоготал второй. – Крест на крест… и поехали. Надело уже!
– Или признай, что не можешь, слабак!
Я не знала, кто это крикнул. Но знала уже – он может! Четвертый смотрел не на меня - на себя, смотрел как в зеркало –  спрашивая, может ли он резать живого человека и, судя по тому, как стиснулись губы, зеркало дало положительный ответ. Лезвие ножа приблизилось… Мой крик упал в мужскую ладонь – упал, как в бездну. Так бывает во сне, когда ты кричишь, но изо рта не вылетает ни звука. Только это не было сном… В тот самый миг невозможность оставила меня – я тоже поверила. Поверила, что все в моей жизни окончится так страшно и плохо. Город предал меня! Предал так же, как Виктор. Роман с Киевом, дивное единение с ним, иллюзия бесконечной безопасности - были такой же ошибкой. «Все в юности думают, что с ними ничего не может случиться,  - говорила мама. - И все ошибаются!» Но не все так ужасно, как я…
Ужас, охвативший меня, был похож на решетку металлической клетки, сквозь прутья которой пропускают электрический ток черного кошмара. Я сжалась в ожидании боли, моля: «Только не в глаза, не в глаза….»
- Ну же!..
Холод лезвия коснулся моей кожи. Мир потемнел. Земля вздрогнула. Нечто громадное перекрыло свет фонаря. Я услышала звук – кто-то глухо упал на асфальт. Рот четвертого парня открылся, нижняя губа искривилась, глаза стали страшными. Его рука с ножом отшатнулась. Ни появление прохожих, ни явление отряда милиции не могло заставить его измениться так, как будто там, справа от Костельной, открылись врата бездны.
Хватка двух парней сзади ослабла, отпустив мои руки, они бросились в стороны. Я замерла, снова не успев поверить, что моя клеть разомкнулась, кошмар оставил меня - осталась стоять, сжавшись в комок, боясь пошевелиться. Я услышала два глухих удара и долгий нечеловеческий крик. Так кричат только от нестерпимого, неподдельного ужаса. На миг я ослепла, провалилась в бездумие – а когда, спустя еще миг или тысячу лет пелена спала, открыла глаза и опасливо огляделась.
    Четверо мужчин неподвижно лежали на земле. А над ними стояла огромная черная фигура в римских латах. Ее массивная тень пересекала всю улицу. В правой руке сиял золотой меч, а за спиной возвышались два крыла – покровителя Киева архангела Михаила. Бронзовый ангел с Лядских ворот стоял надо мной. И я должна была подумать: «Как же так… он слетел с них, и никто не заметил?». Но я лишь подумала или скорее почувствовала всем естеством, закричавшим: «Я знала, знала… Все – правда!».
    Бронзовый защитник кивнул, наклонился ко мне, молча приложил палец к губам, запечатывая нашу с ним тайну, и бесшумно взлетел в черное киевское небо.

32

Воспоминания женщин-ветеранов...

"Ехали много суток... Вышли с девочками на какой-то станции с ведром, чтобы воды набрать. Оглянулись и ахнули: один за одним шли составы, и там одни девушки. Поют. Машут нам - кто косынками, кто пилотками. Стало понятно: мужиков не хватает, полегли они, в земле. Или в плену. Теперь мы вместо них... Мама написала мне молитву. Я положила ее в медальон. Может, и помогло - я вернулась домой. Я перед боем медальон целовала..."

"Один раз ночью разведку боем на участке нашего полка вела целая рота. К рассвету она отошла, а с нейтральной полосы послышался стон. Остался раненый. "Не ходи, убьют, - не пускали меня бойцы, - видишь, уже светает". Не послушалась, поползла. Нашла раненого, тащила его восемь часов, привязав ремнем за руку. Приволокла живого. Командир узнал, объявил сгоряча пять суток ареста за самовольную отлучку. А заместитель командира полка отреагировал по-другому: "Заслуживает награды". В девятнадцать лет у меня была медаль "За отвагу". В девятнадцать лет поседела. В девятнадцать лет в последнем бою были прострелены оба легких, вторая пуля прошла между двух позвонков. Парализовало ноги... И меня посчитали убитой... В девятнадцать лет... У меня внучка сейчас такая. Смотрю на нее - и не верю. Дите!"

"У меня было ночное дежурство... Зашла в палату тяжелораненых. Лежит капитан... Врачи предупредили меня перед дежурством, что ночью он умрет... Не дотянет до утра... Спрашиваю его: "Ну, как? Чем тебе помочь?" Никогда не забуду... Он вдруг улыбнулся, такая светлая улыбка на измученном лице: "Расстегни халат... Покажи мне свою грудь... Я давно не видел жену..." Мне стало стыдно, я что-то там ему отвечала. Ушла и вернулась через час. Он лежит мертвый. И та улыбка у него на лице..."

=Spoiler написал(а):

"И когда он появился третий раз, это же одно мгновенье - то появится, то скроется, - я решила стрелять. Решилась, и вдруг такая мысль мелькнула: это же человек, хоть он враг, но человек, и у меня как-то начали дрожать руки, по всему телу пошла дрожь, озноб. Какой-то страх... Ко мне иногда во сне и сейчас возвращается это ощущение... После фанерных мишеней стрелять в живого человека было трудно. Я же его вижу в оптический прицел, хорошо вижу. Как будто он близко... И внутри у меня что-то противится... Что-то не дает, не могу решиться. Но я взяла себя в руки, нажала спусковой крючок... Не сразу у нас получилось. Не женское это дело - ненавидеть и убивать. Не наше... Надо было себя убеждать. Уговаривать..."

"И девчонки рвались на фронт добровольно, а трус сам воевать не пойдет. Это были смелые, необыкновенные девчонки. Есть статистика: потери среди медиков переднего края занимали второе место после потерь в стрелковых батальонах. В пехоте. Что такое, например, вытащить раненого с поля боя? Я вам сейчас расскажу... Мы поднялись в атаку, а нас давай косить из пулемета. И батальона не стало. Все лежали. Они не были все убиты, много раненых. Немцы бьют, огня не прекращают. Совсем неожиданно для всех из траншеи выскакивает сначала одна девчонка, потом вторая, третья... Они стали перевязывать и оттаскивать раненых, даже немцы на какое-то время онемели от изумления. К часам десяти вечера все девчонки были тяжело ранены, а каждая спасла максимум два-три человека. Награждали их скупо, в начале войны наградами не разбрасывались. Вытащить раненого надо было вместе с его личным оружием. Первый вопрос в медсанбате: где оружие? В начале войны его не хватало. Винтовку, автомат, пулемет - это тоже надо было тащить. В сорок первом был издан приказ номер двести восемьдесят один о представлении к награждению за спасение жизни солдат: за пятнадцать тяжелораненых, вынесенных с поля боя вместе с личным оружием - медаль "За боевые заслуги", за спасение двадцати пяти человек - орден Красной Звезды, за спасение сорока - орден Красного Знамени, за спасение восьмидесяти - орден Ленина. А я вам описал, что значило спасти в бою хотя бы одного... Из-под пуль..."

"Что в наших душах творилось, таких людей, какими мы были тогда, наверное, больше никогда не будет. Никогда! Таких наивных и таких искренних. С такой верой! Когда знамя получил наш командир полка и дал команду: "Полк, под знамя! На колени!", все мы почувствовали себя счастливыми. Стоим и плачем, у каждой слезы на глазах. Вы сейчас не поверите, у меня от этого потрясения весь мой организм напрягся, моя болезнь, а я заболела "куриной слепотой", это у меня от недоедания, от нервного переутомления случилось, так вот, моя куриная слепота прошла. Понимаете, я на другой день была здорова, я выздоровела, вот через такое потрясение всей души..."

"Меня ураганной волной отбросило к кирпичной стене. Потеряла сознание... Когда пришла в себя, был уже вечер. Подняла голову, попробовала сжать пальцы - вроде двигаются, еле-еле продрала левый глаз и пошла в отделение, вся в крови. В коридоре встречаю нашу старшую сестру, она не узнала меня, спросила: "Кто вы? Откуда?" Подошла ближе, ахнула и говорит: "Где тебя так долго носило, Ксеня? Раненые голодные, а тебя нет". Быстро перевязали голову, левую руку выше локтя, и я пошла получать ужин. В глазах темнело, пот лился градом. Стала раздавать ужин, упала. Привели в сознание, и только слышится: "Скорей! Быстрей!" И опять - "Скорей! Быстрей!" Через несколько дней у меня еще брали для тяжелораненых кровь".

"Мы же молоденькие совсем на фронт пошли. Девочки. Я за войну даже подросла. Мама дома померила... Я подросла на десять сантиметров..."

"Организовали курсы медсестер, и отец отвел нас с сестрой туда. Мне - пятнадцать лет, а сестре - четырнадцать. Он говорил: "Это все, что я могу отдать для победы. Моих девочек..." Другой мысли тогда не было. Через год я попала на фронт..."

"У нашей матери не было сыновей... А когда Сталинград был осажден, добровольно пошли на фронт. Все вместе. Вся семья: мама и пять дочерей, а отец к этому времени уже воевал..."

"Меня мобилизовали, я была врач. Я уехала с чувством долга. А мой папа был счастлив, что дочь на фронте. Защищает Родину. Папа шел в военкомат рано утром. Он шел получать мой аттестат и шел рано утром специально, чтобы все в деревне видели, что дочь у него на фронте..."

"Помню, отпустили меня в увольнение. Прежде чем пойти к тете, я зашла в магазин. До войны страшно любила конфеты. Говорю:
- Дайте мне конфет.
Продавщица смотрит на меня, как на сумасшедшую. Я не понимала: что такое - карточки, что такое - блокада? Все люди в очереди повернулись ко мне, а у меня винтовка больше, чем я. Когда нам их выдали, я посмотрела и думаю: "Когда я дорасту до этой винтовки?" И все вдруг стали просить, вся очередь:
- Дайте ей конфет. Вырежьте у нас талоны.
И мне дали".

"И у меня впервые в жизни случилось... Наше... Женское... Увидела я у себя кровь, как заору:
- Меня ранило...
В разведке с нами был фельдшер, уже пожилой мужчина. Он ко мне:
- Куда ранило?
- Не знаю куда... Но кровь...
Мне он, как отец, все рассказал... Я ходила в разведку после войны лет пятнадцать. Каждую ночь. И сны такие: то у меня автомат отказал, то нас окружили. Просыпаешься - зубы скрипят. Вспоминаешь - где ты? Там или здесь?"

"Формы на нас нельзя было напастись: всегда в крови. Мой первый раненый - старший лейтенант Белов, мой последний раненый - Сергей Петрович Трофимов, сержант минометного взвода. В семидесятом году он приезжал ко мне в гости, и дочерям я показала его раненую голову, на которой и сейчас большой шрам. Всего из-под огня я вынесла четыреста восемьдесят одного раненого. Кто-то из журналистов подсчитал: целый стрелковый батальон... Таскали на себе мужчин, в два-три раза тяжелее нас. А раненые они еще тяжелее. Его самого тащишь и его оружие, а на нем еще шинель, сапоги. Взвалишь на себя восемьдесят килограммов и тащишь. Сбросишь... Идешь за следующим, и опять семьдесят-восемьдесят килограммов... И так раз пять-шесть за одну атаку. А в тебе самой сорок восемь килограммов - балетный вес. Сейчас уже не верится..."

"Я потом стала командиром отделения. Все отделение из молодых мальчишек. Мы целый день на катере. Катер небольшой, там нет никаких гальюнов. Ребятам по необходимости можно через борт, и все. Ну, а как мне? Пару раз я до того дотерпелась, что прыгнула прямо за борт и плаваю. Они кричат: "Старшина за бортом!" Вытащат. Вот такая элементарная мелочь... Но какая это мелочь? Я потом лечилась...

"Вернулась с войны седая. Двадцать один год, а я вся беленькая. У меня тяжелое ранение было, контузия, я плохо слышала на одно ухо. Мама меня встретила словами: "Я верила, что ты придешь. Я за тебя молилась день и ночь". Брат на фронте погиб. Она плакала: "Одинаково теперь - рожай девочек или мальчиков".

"А я другое скажу... Самое страшное для меня на войне - носить мужские трусы. Вот это было страшно. И это мне как-то... Я не выражусь... Ну, во-первых, очень некрасиво... Ты на войне, собираешься умереть за Родину, а на тебе мужские трусы. В общем, ты выглядишь смешно. Нелепо. Мужские трусы тогда носили длинные. Широкие. Шили из сатина. Десять девочек в нашей землянке, и все они в мужских трусах. О, Боже мой! Зимой и летом. Четыре года... Перешли советскую границу... Добивали, как говорил на политзанятиях наш комиссар, зверя в его собственной берлоге. Возле первой польской деревни нас переодели, выдали новое обмундирование и... И! И! И! Привезли в первый раз женские трусы и бюстгальтеры. За всю войну в первый раз. Ха-а-а... Ну, понятно... Мы увидели нормальное женское белье... Почему не смеешься? Плачешь... Ну, почему?"

"В восемнадцать лет на Курской Дуге меня наградили медалью "За боевые заслуги" и орденом Красной Звезды, в девятнадцать лет - орденом Отечественной войны второй степени. Когда прибывало новое пополнение, ребята были все молодые, конечно, они удивлялись. Им тоже по восемнадцать-девятнадцать лет, и они с насмешкой спрашивали: "А за что ты получила свои медали?" или "А была ли ты в бою?" Пристают с шуточками: "А пули пробивают броню танка?" Одного такого я потом перевязывала на поле боя, под обстрелом, я и фамилию его запомнила - Щеголеватых. У него была перебита нога. Я ему шину накладываю, а он у меня прощения просит: "Сестричка, прости, что я тебя тогда обидел..."

"Замаскировались. Сидим. Ждем ночи, чтобы все-таки сделать попытку прорваться. И лейтенант Миша Т., комбат был ранен, и он выполнял обязанности комбата, лет ему было двадцать, стал вспоминать, как он любил танцевать, играть на гитаре. Потом спрашивает:
- Ты хоть пробовала?
- Чего? Что пробовала? - А есть хотелось страшно.
- Не чего, а кого... Бабу!
А до войны пирожные такие были. С таким названием.
- Не-е-ет...
- И я тоже еще не пробовал. Вот умрешь и не узнаешь, что такое любовь... Убьют нас ночью...
- Да пошел ты, дурак! - До меня дошло, о чем он.
Умирали за жизнь, еще не зная, что такое жизнь. Обо всем еще только в книгах читали. Я кино про любовь любила..."

"Она заслонила от осколка мины любимого человека. Осколки летят - это какие-то доли секунды... Как она успела? Она спасла лейтенанта Петю Бойчевского, она его любила. И он остался жить. Через тридцать лет Петя Бойчевский приехал из Краснодара и нашел меня на нашей фронтовой встрече, и все это мне рассказал. Мы съездили с ним в Борисов и разыскали ту поляну, где Тоня погибла. Он взял землю с ее могилы... Нес и целовал... Было нас пять, конаковских девчонок... А одна я вернулась к маме..."

"Был организован Отдельный отряд дымомаскировки, которым командовал бывший командир дивизиона торпедных катеров капитан-лейтенант Александр Богданов. Девушки, в основном, со средне-техническим образованием или после первых курсов института. Наша задача - уберечь корабли, прикрывать их дымом. Начнется обстрел, моряки ждут: "Скорей бы девчата дым повесили. С ним поспокойнее". Выезжали на машинах со специальной смесью, а все в это время прятались в бомбоубежище. Мы же, как говорится, вызывали огонь на себя. Немцы ведь били по этой дымовой завесе..."

"Перевязываю танкиста... Бой идет, грохот. Он спрашивает: "Девушка, как вас зовут?" Даже комплимент какой-то. Мне так странно было произносить в этом грохоте, в этом ужасе свое имя - Оля".

"И вот я командир орудия. И, значит, меня - в тысяча триста пятьдесят седьмой зенитный полк. Первое время из носа и ушей кровь шла, расстройство желудка наступало полное... Горло пересыхало до рвоты... Ночью еще не так страшно, а днем очень страшно. Кажется, что самолет прямо на тебя летит, именно на твое орудие. На тебя таранит! Это один миг... Сейчас он всю, всю тебя превратит ни во что. Все - конец!"

"И пока меня нашли, я сильно отморозила ноги. Меня, видимо, снегом забросало, но я дышала, и образовалось в снегу отверстие... Такая трубка... Нашли меня санитарные собаки. Разрыли снег и шапку-ушанку мою принесли. Там у меня был паспорт смерти, у каждого были такие паспорта: какие родные, куда сообщать. Меня откопали, положили на плащ-палатку, был полный полушубок крови... Но никто не обратил внимания на мои ноги... Шесть месяцев я лежала в госпитале. Хотели ампутировать ногу, ампутировать выше колена, потому что начиналась гангрена. И я тут немножко смалодушничала, не хотела оставаться жить калекой. Зачем мне жить? Кому я нужна? Ни отца, ни матери. Обуза в жизни. Ну, кому я нужна, обрубок! Задушусь..."

"Там же получили танк. Мы оба были старшими механиками-водителями, а в танке должен быть только один механик-водитель. Командование решило назначить меня командиром танка "ИС-122", а мужа - старшим механиком-водителем. И так мы дошли до Германии. Оба ранены. Имеем награды. Было немало девушек-танкисток на средних танках, а вот на тяжелом - я одна".

"Нам сказали одеть все военное, а я метр пятьдесят. Влезла в брюки, и девочки меня наверху ими завязали".

"Пока он слышит... До последнего момента говоришь ему, что нет-нет, разве можно умереть. Целуешь его, обнимаешь: что ты, что ты? Он уже мертвый, глаза в потолок, а я ему что-то еще шепчу... Успокаиваю... Фамилии вот стерлись, ушли из памяти, а лица остались... "

"У нас попала в плен медсестра... Через день, когда мы отбили ту деревню, везде валялись мертвые лошади, мотоциклы, бронетранспортеры. Нашли ее: глаза выколоты, грудь отрезана... Ее посадили на кол... Мороз, и она белая-белая, и волосы все седые. Ей было девятнадцать лет. В рюкзаке у нее мы нашли письма из дома и резиновую зеленую птичку. Детскую игрушку..."

"Под Севском немцы атаковали нас по семь-восемь раз в день. И я еще в этот день выносила раненых с их оружием. К последнему подползла, а у него рука совсем перебита. Болтается на кусочках... На жилах... В кровище весь... Ему нужно срочно отрезать руку, чтобы перевязать. Иначе никак. А у меня нет ни ножа, ни ножниц. Сумка телепалась-телепалась на боку, и они выпали. Что делать? И я зубами грызла эту мякоть. Перегрызла, забинтовала... Бинтую, а раненый: "Скорей, сестра. Я еще повоюю". В горячке..."

"Я всю войну боялась, чтобы ноги не покалечило. У меня красивые были ноги. Мужчине - что? Ему не так страшно, если даже ноги потеряет. Все равно - герой. Жених! А женщину покалечит, так это судьба ее решится. Женская судьба..."

"Мужчины разложат костер на остановке, трясут вшей, сушатся. А нам где? Побежим за какое-нибудь укрытие, там и раздеваемся. У меня был свитерочек вязаный, так вши сидели на каждом миллиметре, в каждой петельке. Посмотришь, затошнит. Вши бывают головные, платяные, лобковые... У меня были они все..."

"Под Макеевкой, в Донбассе, меня ранило, ранило в бедро. Влез вот такой осколочек, как камушек, сидит. Чувствую - кровь, я индивидуальный пакет сложила и туда. И дальше бегаю, перевязываю. Стыдно кому сказать, ранило девчонку, да куда - в ягодицу. В попу... В шестнадцать лет это стыдно кому-нибудь сказать. Неудобно признаться. Ну, и так я бегала, перевязывала, пока не потеряла сознание от потери крови. Полные сапоги натекло..."

"Приехал врач, сделали кардиограмму, и меня спрашивают:
- Вы когда перенесли инфаркт?
- Какой инфаркт?
- У вас все сердце в рубцах.
А эти рубцы, видно, с войны. Ты заходишь над целью, тебя всю трясет. Все тело покрывается дрожью, потому что внизу огонь: истребители стреляют, зенитки расстреливают... Летали мы в основном ночью. Какое-то время нас попробовали посылать на задания днем, но тут же отказались от этой затеи. Наши "По-2" подстреливали из автомата... Делали до двенадцати вылетов за ночь. Я видела знаменитого летчика-аса Покрышкина, когда он прилетал из боевого полета. Это был крепкий мужчина, ему не двадцать лет и не двадцать три, как нам: пока самолет заправляли, техник успевал снять с него рубашку и выкрутить. С нее текло, как будто он под дождем побывал. Теперь можете легко себе представить, что творилось с нами. Прилетишь и не можешь даже из кабины выйти, нас вытаскивали. Не могли уже планшет нести, тянули по земле".

"Мы стремились... Мы не хотели, чтобы о нас говорили: "Ах, эти женщины!" И старались больше, чем мужчины, мы еще должны были доказать, что не хуже мужчин. А к нам долго было высокомерное, снисходительное отношение: "Навоюют эти бабы..."

"Три раза раненая и три раза контуженная. На войне кто о чем мечтал: кто домой вернуться, кто дойти до Берлина, а я об одном загадывала - дожить бы до дня рождения, чтобы мне исполнилось восемнадцать лет. Почему-то мне страшно было умереть раньше, не дожить даже до восемнадцати. Ходила я в брюках, в пилотке, всегда оборванная, потому что всегда на коленках ползешь, да еще под тяжестью раненого. Не верилось, что когда-нибудь можно будет встать и идти по земле, а не ползти. Это мечта была! Приехал как-то командир дивизии, увидел меня и спрашивает: "А что это у вас за подросток? Что вы его держите? Его бы надо послать учиться".

"Мы были счастливы, когда доставали котелок воды вымыть голову. Если долго шли, искали мягкой травы. Рвали ее и ноги... Ну, понимаете, травой смывали... Мы же свои особенности имели, девчонки... Армия об этом не подумала... Ноги у нас зеленые были... Хорошо, если старшина был пожилой человек и все понимал, не забирал из вещмешка лишнее белье, а если молодой, обязательно выбросит лишнее. А какое оно лишнее для девчонок, которым надо бывает два раза в день переодеться. Мы отрывали рукава от нижних рубашек, а их ведь только две. Это только четыре рукава..."

"Идем... Человек двести девушек, а сзади человек двести мужчин. Жара стоит. Жаркое лето. Марш бросок -  тридцать километров. Жара дикая... И после нас красные пятна на песке... Следы красные... Ну, дела эти... Наши... Как ты тут что спрячешь? Солдаты идут следом и делают вид, что ничего не замечают... Не смотрят под ноги... Брюки на нас засыхали, как из стекла становились. Резали. Там раны были, и все время слышался запах крови. Нам же ничего не выдавали... Мы сторожили: когда солдаты  повесят на кустах свои рубашки. Пару штук стащим...  Они потом уже догадывались, смеялись: "Старшина, дай нам  другое белье. Девушки наше забрали". Ваты и бинтов для раненых не хватало... А не то, что... Женское белье, может быть, только  через два года появилось. В мужских трусах ходили и майках... Ну, идем...  В сапогах! Ноги тоже сжарились. Идем... К переправе, там  ждут паромы. Добрались до  переправы,  и  тут  нас начали  бомбить. Бомбежка страшнейшая,  мужчины - кто куда прятаться. Нас зовут... А мы бомбежки не слышим, нам не до бомбежки, мы скорее в речку. К воде... Вода! Вода! И сидели там, пока не отмокли... Под осколками... Вот оно... Стыд был страшнее смерти. И несколько девчонок в воде погибло..."

"Наконец получили назначение. Привели меня к моему взводу... Солдаты смотрят: кто с насмешкой, кто со злом даже, а другой так передернет плечами - сразу все понятно. Когда командир батальона представил, что вот, мол, вам новый командир взвода, все сразу взвыли: "У-у-у-у..." Один даже сплюнул: "Тьфу!" А через год, когда мне вручали орден Красной Звезды, эти же ребята, кто остался в живых, меня на руках в мою землянку несли. Они мной гордились".

"Ускоренным маршем вышли на задание. Погода была теплая, шли налегке. Когда стали проходить позиции артиллеристов-дальнобойщиков, вдруг один выскочил из траншеи и закричал: "Воздух! Рама!" Я подняла голову и ищу в небе "раму". Никакого самолета не обнаруживаю. Кругом тихо, ни звука. Где же та "рама"? Тут один из моих саперов попросил разрешения выйти из строя. Смотрю, он направляется к тому артиллеристу и отвешивает ему оплеуху. Не успела я что-нибудь сообразить, как артиллерист закричал: "Хлопцы, наших бьют!" Из траншеи повыскакивали другие артиллеристы и окружили нашего сапера. Мой взвод, не долго думая, побросал щупы, миноискатели, вещмешки и бросился к нему на выручку. Завязалась драка. Я не могла понять, что случилось? Почему взвод ввязался в драку? Каждая минута на счету, а тут такая заваруха. Даю команду: "Взвод, стать в строй!" Никто не обращает на меня внимания. Тогда я выхватила пистолет и выстрелила в воздух. Из блиндажа выскочили офицеры. Пока всех утихомирили, прошло значительное время. Подошел к моему взводу капитан и спросил: "Кто здесь старший?" Я доложила. У него округлились глаза, он даже растерялся. Затем спросил: "Что тут произошло?" Я не могла ответить, так как на самом деле не знала причины. Тогда вышел мой помкомвзвода и рассказал, как все было. Так я узнала, что такое "рама", какое это обидное было слово для женщины. Что-то типа шлюхи. Фронтовое ругательство..."

"Про любовь спрашиваете? Я не боюсь сказать правду... Я была пэпэже, то, что расшифровывается "походно-полевая жена. Жена на войне. Вторая. Незаконная. Первый командир батальона... Я его не любила. Он хороший был человек, но я его не любила. А пошла к нему в землянку через несколько месяцев. Куда деваться? Одни мужчины вокруг, так лучше с одним жить, чем всех бояться. В бою не так страшно было, как после боя, особенно, когда отдых, на переформирование отойдем. Как стреляют, огонь, они зовут: "Сестричка! Сестренка!", а после боя каждый тебя стережет... Из землянки ночью не вылезешь... Говорили вам это другие девчонки или не признались? Постыдились, думаю... Промолчали. Гордые! А оно все было... Но об этом молчат... Не принято... Нет... Я, например, в батальоне была одна женщина, жила в общей землянке. Вместе с мужчинами. Отделили мне место, но какое оно отдельное, вся землянка шесть метров. Я просыпалась ночью от того, что махала руками, то одному дам по щекам, по рукам, то другому. Меня ранило, попала в госпиталь и там махала руками. Нянечка ночью разбудит: "Ты чего?" Кому расскажешь?"

"Мы его хоронили... Он лежал на плащ-палатке, его только-только убило. Немцы нас обстреливают. Надо хоронить быстро... Прямо сейчас... Нашли старые березы, выбрали ту, которая поодаль от старого дуба стояла. Самая большая. Возле нее... Я старалась запомнить, чтобы вернуться и найти потом это место. Тут деревня кончается, тут развилка... Но как запомнить? Как запомнить, если одна береза на наших глазах уже горит... Как? Стали прощаться... Мне говорят: "Ты - первая!" У меня сердце подскочило, я поняла... Что... Всем, оказывается, известно о моей любви. Все знают... Мысль ударила: может, и он знал? Вот... Он лежит... Сейчас его опустят в землю... Зароют. Накроют песком... Но я страшно обрадовалась этой мысли, что, может, он тоже знал. А вдруг и я ему нравилась? Как будто он живой и что-то мне сейчас ответит... Вспомнила, как на Новый год он подарил мне немецкую шоколадку. Я ее месяц не ела, в кармане носила. Сейчас до меня это не доходит, я всю жизнь вспоминаю... Этот момент... Бомбы летят... Он... Лежит на плащ-палатке... Этот момент... А я радуюсь... Стою и про себя улыбаюсь. Ненормальная. Я радуюсь, что он, может быть, знал о моей любви... Подошла и его поцеловала. Никогда до этого не целовала мужчину... Это был первый..."

"Как нас встретила Родина? Без рыданий не могу... Сорок лет прошло, а до сих пор щеки горят. Мужчины молчали, а женщины... Они кричали нам: "Знаем, чем вы там занимались! Завлекали молодыми п... наших мужиков. Фронтовые б... Сучки военные..." Оскорбляли по-всякому... Словарь русский богатый... Провожает меня парень с танцев, мне вдруг плохо-плохо, сердце затарахтит. Иду-иду и сяду в сугроб. "Что с тобой?" - "Да ничего. Натанцевалась". А это - мои два ранения... Это - война... А надо учиться быть нежной. Быть слабой и хрупкой, а ноги в сапогах разносились - сороковой размер. Непривычно, чтобы кто-то меня обнял. Привыкла сама отвечать за себя. Ласковых слов ждала, но их не понимала. Они мне, как детские. На фронте среди мужчин - крепкий русский мат. К нему привыкла. Подруга меня учила, она в библиотеке работала: "Читай стихи. Есенина читай".

"Ноги пропали... Ноги отрезали... Спасали меня там же, в лесу... Операция была в самых примитивных условиях. Положили на стол оперировать, и даже йода не было, простой пилой пилили ноги, обе ноги... Положили на стол, и нет йода. За шесть километров в другой партизанский отряд поехали за йодом, а я лежу на столе. Без наркоза. Без... Вместо наркоза - бутылка самогонки. Ничего не было, кроме обычной пилы... Столярной... У нас был хирург, он сам тоже без ног, он говорил обо мне, это другие врачи передали: "Я преклоняюсь перед ней. Я столько мужчин оперировал, но таких не видел. Не вскрикнет". Я держалась... Я привыкла быть на людях сильной..."

Подбежав к машине, открыла дверку и стала докладывать:
- Товарищ генерал, по вашему приказанию...
Услышала:
- Отставить...
Вытянулась по стойке "смирно". Генерал даже не повернулся ко мне, а через стекло машины смотрит на дорогу. Нервничает и часто посматривает на часы. Я стою. Он обращается к своему ординарцу:
- Где же тот командир саперов?
Я снова попыталась доложить:
- Товарищ генерал...
Он наконец повернулся ко мне и с досадой:
- На черта ты мне нужна!
Я все поняла и чуть не расхохоталась. Тогда его ординарец первый догадался:
- Товарищ генерал, а может, она и есть командир саперов?
Генерал уставился на меня:
- Ты кто?
- Командир саперного взвода, товарищ генерал.
- Ты - командир взвода? - возмутился он.
- Так точно, товарищ генерал!
- Это твои саперы работают?
- Так точно, товарищ генерал!
- Заладила: генерал, генерал...
Вылез из машины, прошел несколько шагов вперед, затем вернулся ко мне. Постоял, смерил глазами. И к своему ординарцу:
- Видал?

"Муж был старшим машинистом, а я машинистом. Четыре года в теплушке ездили, и сын вместе с нами. Он у меня за всю войну даже кошку не видел. Когда поймал под Киевом кошку, наш состав страшно бомбили, налетело пять самолетов, а он обнял ее: "Кисанька милая, как я рад, что я тебя увидел. Я не вижу никого, ну, посиди со мной. Дай я тебя поцелую". Ребенок... У ребенка все должно быть детское... Он засыпал со словами: "Мамочка, у нас есть кошка. У нас теперь настоящий дом".

"Лежит на траве Аня Кабурова... Наша связистка. Она умирает - пуля попала в сердце. В это время над нами пролетает клин журавлей. Все подняли головы к небу, и она открыла глаза. Посмотрела: "Как жаль, девочки". Потом помолчала и улыбнулась нам: "Девочки, неужели я умру?" В это время бежит наш почтальон, наша Клава, она кричит: "Не умирай! Не умирай! Тебе письмо из дома..." Аня не закрывает глаза, она ждет... Наша Клава села возле нее, распечатала конверт. Письмо от мамы: "Дорогая моя, любимая доченька..." Возле меня стоит врач, он говорит: "Это - чудо. Чудо!! Она живет вопреки всем законам медицины..." Дочитали письмо... И только тогда Аня закрыла глаза..."

"Пробыла я у него один день, второй и решаю: "Иди в штаб и докладывай. Я с тобой здесь останусь". Он пошел к начальству, а я не дышу: ну, как скажут, чтобы в двадцать четыре часа ноги ее не было? Это же фронт, это понятно. И вдруг вижу - идет в землянку начальство: майор, полковник. Здороваются за руку все. Потом, конечно, сели мы в землянке, выпили, и каждый сказал свое слово, что жена нашла мужа в траншее, это же настоящая жена, документы есть. Это же такая женщина! Дайте посмотреть на такую женщину! Они такие слова говорили, они все плакали. Я тот вечер всю жизнь вспоминаю... Что у меня еще осталось? Зачислили санитаркой. Ходила с ним в разведку. Бьет миномет, вижу - упал. Думаю: убитый или раненый? Бегу туда, а миномет бьет, и командир кричит: "Куда ты прешь, чертова баба!!" Подползу - живой... Живой!"

"Два года назад гостил у меня наш начальник штаба Иван Михайлович Гринько. Он уже давно на пенсии. За этим же столом сидел. Я тоже пирогов напекла. Беседуют они с мужем, вспоминают... О девчонках наших заговорили... А я как зареву: "Почет, говорите, уважение. А девчонки-то почти все одинокие. Незамужние. Живут в коммуналках. Кто их пожалел? Защитил? Куда вы подевались все после войны? Предатели!!" Одним словом, праздничное настроение я им испортила... Начальник штаба вот на твоем месте сидел. "Ты мне покажи, - стучал кулаком по столу, - кто тебя обижал. Ты мне его только покажи!" Прощения просил: "Валя, я ничего тебе не могу сказать, кроме слез".

"Я до Берлина с армией дошла... Вернулась в свою деревню с двумя орденами Славы и медалями. Пожила три дня, а на четвертый мама поднимает меня с постели и говорит: "Доченька, я тебе собрала узелок. Уходи... Уходи... У тебя еще две младших сестры растут. Кто их замуж возьмет? Все знают, что ты четыре года была на фронте, с мужчинами... " Не трогайте мою душу. Напишите, как другие, о моих наградах..."

"Под Сталинградом... Тащу я двух раненых. Одного протащу - оставляю, потом - другого. И так тяну их по очереди, потому что очень тяжелые раненые, их нельзя оставлять, у обоих, как это проще объяснить, высоко отбиты ноги, они истекают кровью. Тут минута дорога, каждая минута. И вдруг, когда я подальше от боя отползла, меньше стало дыма, вдруг я обнаруживаю, что тащу одного нашего танкиста и одного немца... Я была в ужасе: там наши гибнут, а я немца спасаю. Я была в панике... Там, в дыму, не разобралась... Вижу: человек умирает, человек кричит... А-а-а... Они оба обгоревшие, черные. Одинаковые. А тут я разглядела: чужой медальон, чужие часы, все чужое. Эта форма проклятая. И что теперь? Тяну нашего раненого и думаю: "Возвращаться за немцем или нет?" Я понимала, что если я его оставлю, то он скоро умрет. От потери крови... И я поползла за ним. Я продолжала тащить их обоих... Это же Сталинград... Самые страшные бои. Самые-самые. Моя ты бриллиантовая... Не может быть одно сердце для ненависти, а второе - для любви. У человека оно одно".


"Кончилась война, они оказались страшно незащищенными. Вот моя жена. Она - умная женщина, и она к военным девушкам плохо относится. Считает, что они ехали на войну за женихами, что все крутили там романы. Хотя на самом деле, у нас же искренний разговор, это чаще всего были честные девчонки. Чистые. Но после войны... После грязи, после вшей, после смертей... Хотелось чего-то красивого. Яркого. Красивых женщин... У меня был друг, его на фронте любила одна прекрасная, как я сейчас понимаю, девушка. Медсестра. Но он на ней не женился, демобилизовался и нашел себе другую, посмазливее. И он несчастлив со своей женой. Теперь вспоминает ту, свою военную любовь, она ему была бы другом. А после фронта он жениться на ней не захотел, потому что четыре года видел ее только в стоптанных сапогах и мужском ватнике. Мы старались забыть войну. И девчонок своих тоже забыли..."

"Моя подруга... Не буду называть ее фамилии, вдруг обидится... Военфельдшер... Трижды ранена. Кончилась война, поступила в медицинский институт. Никого из родных она не нашла, все погибли. Страшно бедствовала, мыла по ночам подъезды, чтобы прокормиться. Но никому не признавалась, что инвалид войны и имеет льготы, все документы порвала. Я спрашиваю: "Зачем ты порвала?" Она плачет: "А кто бы меня замуж взял?" - "Ну, что же, - говорю, - правильно сделала". Еще громче плачет: "Мне бы эти бумажки теперь пригодились. Болею тяжело". Представляете? Плачет."

"Мы поехали в Кинешму, это Ивановская область, к его родителям. Я ехала героиней, я никогда не думала, что так можно встретить фронтовую девушку. Мы же столько прошли, столько спасли матерям детей, женам мужей. И вдруг... Я узнала оскорбление, я услышала обидные слова. До этого же кроме как: "сестричка родная", "сестричка дорогая", ничего другого не слышала... Сели вечером пить чай, мать отвела сына на кухню и плачет: "На ком ты женился? На фронтовой... У тебя же две младшие сестры. Кто их теперь замуж возьмет?" И сейчас, когда об этом вспоминаю, плакать хочется. Представляете: привезла я пластиночку, очень любила ее. Там были такие слова: и тебе положено по праву в самых модных туфельках ходить... Это о фронтовой девушке. Я ее поставила, старшая сестра подошла и на моих глазах разбила, мол, у вас нет никаких прав. Они уничтожили все мои фронтовые фотографии... Хватило нам, фронтовым девчонкам. И после войны досталось, после войны у нас была еще одна война. Тоже страшная. Как-то мужчины оставили нас. Не прикрыли. На фронте по-другому было".

"Это потом чествовать нас стали, через тридцать лет... Приглашать на встречи... А первое время мы таились, даже награды не носили. Мужчины носили, а женщины нет. Мужчины - победители, герои, женихи, у них была война, а на нас смотрели совсем другими глазами. Совсем другими... У нас, скажу я вам, забрали победу... Победу с нами не разделили. И было обидно... Непонятно..."

"Первая медаль "За отвагу"... Начался бой. Огонь шквальный. Солдаты залегли. Команда: "Вперед! За Родину!", а они лежат. Опять команда, опять лежат. Я сняла шапку, чтобы видели: девчонка поднялась... И они все встали, и мы пошли в бой..."

33

Они прожили вместе 15 лет. Целых 15 лет жизни он видел ее каждый день по утрам, но только последний год его стали дико раздражать ее привычки. Особенно одна из них: вытягивать руки и, находясь еще в постели, говорить: "Здравствуй солнышко! Сегодня будет прекрасный день". Вроде бы обычная фраза, но ее худые руки, ее сонное лицо вызывали в нем неприязнь. Она поднималась, проходила вдоль окна и несколько секунд смотрела вдаль. Потом снимала ночнушку и нагая шла в ванну. Раньше, еще в начале брака, он восхищался ее телом, ее свободой, граничащей с развратом. И хотя до сих пор ее тело было в прекрасной форме, его обнаженный вид вызывал в нем злость. Однажды он даже хотел толкнуть ее, чтобы поторопить процесс "пробуждения", но собрал в кулак всю свою силу и только грубо сказал : - Поторопись, уже надоело ! Она не торопилась жить, она знала о его романе на стороне, знала даже ту девушку, с которой ее муж встречался уже около трех лет. Но время затянуло раны самолюбия и оставило только грустный шлейф ненужности. Она прощала мужу агрессию, невнимание, стремление заново пережить молодость. Но и не позволяла мешать ей жить степенно, понимая каждую минуту. Так она решила жить с тех пор, как узнала, что больна. Болезнь съедает ее месяц за месяцем и скоро победит. Первое желание острой нужды - рассказать о болезни. Всем ! Чтобы уменьшить всю нещадность правды, разделив ее на кусочки и раздав родным. Но самые тяжелые сутки она пережила наедине с осознанием скорой смерти, и на вторые - приняла твердое решение молчать обо всем.

Ее жизнь утекала, и с каждым днем в ней рождалась мудрость человека, умеющего созерцать. Она находила уединение в маленькой сельской библиотеке, путь до которой занимал полтора часа. И каждый день она забиралась в узкий коридор между стеллажами, подписанными старым библиотекарем "Тайны жизни и смерти" и находила книгу, в которой, казалось, найдутся все ответы.

Он пришел в дом любовницы. Здесь все было ярким, теплым, родным. Они встречались уже три года, и все это время он любил ее ненормальной любовью. Он ревновал, унижал, унижался и, казалось, не мог дышать вдали от ее молодого тела. Сегодня он пришел сюда, и твердое решение родилось в нем: развестись. Зачем мучить всех троих, он не любит жену, больше того - ненавидит. А здесь он заживет по - новому, счастливо. Он попытался вспомнить чувства, которые когда - то испытывал к жене, но не смог. Ему вдруг показалось, что она так сильно раздражала его с самого первого дня их знакомства. Он вытащил из портмоне фото жены и, в знак своей решимости развестись, порвал его на мелкие кусочки.

Они условились встретиться в ресторане. Там, где шесть месяцев назад отмечали пятнадцатилетие брака. Она приехала первой. Он перед встречей заехал домой, где долго искал в шкафу бумаги, необходимые для подачи заявления на развод. В несколько нервном настроении он выворачивал внутренности ящиков и раскидывал их по полу. В одном из них лежала темно - синяя запечатанная папка. Раньше он ее не видел. Он присел на корточки на полу и одним движением сорвал клейкую ленту. Он ожидал увидеть там что угодно, даже фотокомпромат. Но вместо этого обнаружил многочисленные анализы и печати медучреждений, выписки, справки. На всех листах значились фамилия и инициалы жены. Догадка пронзила его, как удар тока, и холодная струйка пробежала по спине. Больна!

Он залез в Интернет, ввел в поисковик название диагноза, и на экране высветилась ужасная фраза: "От 6 до 18 месяцев". Он взглянул на даты: с момента обследования прошло полгода. Что было дальше, он помнил плохо. Единственная фраза, крутившаяся в голове: "6-18 месяцев".

Она прождала его сорок минут. Телефон не отвечал, она расплатилась по счету и вышла на улицу. Стояла прекрасная осенняя погода, солнце не пекло, но согревало душу. "Как прекрасна жизнь, как хорошо на земле, рядом с солнцем, лесом". В первый раз за все время, которое она знает о болезни, ее заполнило чувство жалости к себе. Ей хватило сил хранить тайну, страшную тайну о своей болезни от мужа, родителей, подруг. Она старалась облегчить им существование, пусть даже ценой собственной разрушенной жизни. Тем более от этой жизни скоро останется только воспоминание. Она шла по улице и видела, как радуются глаза людей оттого, что все впереди, будет зима, а за ней непременно весна ! Ей не дано больше испытать подобное чувство. Обида разрасталась в ней и вырвалась наружу потоком нескончаемых слез...

Он метался по комнате. Впервые в жизни он остро, почти физически почувствовал быстротечность жизни. Он вспоминал жену молодой, в то время, когда они только познакомились и были полны надежд. А он ведь любил ее тогда. Ему вдруг показалось, что этих пятнадцати лет как не бывало. И все впереди: счастье, молодость, жизнь... В эти последние дни он окружил ее заботой, был с ней 24 часа в сутки и переживал небывалое счастье. Он боялся, что она уйдет, он готов был отдать свою жизнь, лишь бы сохранить ее. И если бы кто - то напомнил ему о том, что месяц назад он ненавидел свою жену и мечтал развестись, он бы сказал: "Это был не я". Он видел, как ей тяжело прощаться с жизнью, как она плачет по ночам, думая, что он спит. Он понимал, нет страшнее наказания, чем знать срок своей кончины. Он видел, как она боролась за жизнь, цепляясь за самую бредовую надежду.

Она умерла спустя два месяца. Он завалил цветами дорогу от дома до кладбища. Он плакал, как ребенок, когда опускали гроб, он стал старше на тысячу лет... Дома, под ее подушкой, он нашел записку, желание, которое она писала под Новый год: "Быть счастливой с Ним до конца своих дней". Говорят, все желания, загаданные под Новый год, исполняются. Видимо, это правда, потому что в этот же год он написал: "Стать свободным". Каждый получил то, о чем, казалось, мечтал. Он засмеялся громким, истеричным смехом и порвал листочек с желанием на мелкие кусочки...

34

ТРОНУЛО ЗА ДУШУ.

Лучшая учительница-из жизни:В начале учебного года классная руководительница шестого класса стояла перед своими бывшими пятиклассниками.Она окинула взглядом своих детей и сказала,что всех их одинаково любит и рада видеть. Это было большой ложью,так как за одной из передних парт, сжавшись в комочек, сидел один мальчик, которого учительница не любила. Она познакомилась с ним, так как и со всеми своими учениками, в прошлом учебном году. Еще тогда она заметила, что он не играет с одноклассниками, одет в грязную одежду и пахнет так, будто никогда не мылся. Со временем отношение учительницы к этому ученику становилось все хуже и дошло до того, что ей хотелось исчеркать все его письменные работы красной ручкой и поставить единицу.

Как-то раз завуч школы попросил проанализировать характеристики на всех учеников с начала обучения их в школе, и учительница поставила дело нелюбимого ученика в самый конец. Когда она, наконец, дошла до него и нехотя начала изучать его характеристики, то была ошеломлена. Учительница, которая вела мальчика в первом классе, писала: «Это блестящий ребенок, с лучезарной улыбкой. Делает домашние задания чисто и аккуратно. Одно удовольствие находиться рядом с ним». Учительница второго класса писала о нем: «Это превосходный ученик, которого ценят его товарищи, но у него проблемы в семье: его мать больна неизлечимой болезнью, и его жизнь дома, должно быть, сплошная борьба со смертью». Учительница третьего класса отметила: «Смерть матери очень сильно ударила по нему. Он старается изо всех сил, но его отец не проявляет к нему интереса и его жизнь дома скоро может повлиять на его обучение, если ничего не предпринять». Учительница четвертого класса записала: «Мальчик необязательный, не проявляет интереса к учебе, почти не имеет друзей и часто засыпает прямо в классе».

После прочтения характеристик учительнице стало очень стыдно перед самой собой. Она почувствовала себя еще хуже, когда на Новый год все ученики принесли ей подарки, обернутые в блестящую подарочную бумагу с бантами. Подарок ее нелюбимого ученика был завернут в грубую коричневую бумагу. Некоторые дети стали смеяться, когда учительница вынула из этого свертка браслетик, в котором недоставало нескольких камней и флакончик духов, заполненный на четверть. Но учительница подавила смех в классе, воскликнув: - О, какой красивый браслет! — и, отрыв флакон, побрызгала немного духов на запястье. В этот день мальчик задержался после уроков, подошел к учительнице и сказал: - Сегодня вы пахнете, как пахла моя мама. Когда он ушел, она долго плакала.

С этого дня она отказалась преподавать только литературу, письмо и математику, и начала учить детей добру, принципам, сочувствию. Через какое-то время такого обучения нелюбимый ученик стал возвращаться к жизни. В конце учебного года он превратился в одного из самых лучших учеников. Несмотря на то, что учительница повторяла, что любит всех учеников одинаково, по-настоящему она ценила и любила только его. Через год, когда она работала уже с другими, она нашла под дверью учебного класса записку, где мальчик писал, что она самая лучшая из всех учителей, которые у него были за всю жизнь. Прошло еще пять лет, прежде чем она получила еще одно письмо от своего бывшего ученика; он рассказывал, что закончил колледж и занял по оценкам третье место в классе, и что она продолжает быть лучшей учительницей в его жизни.

Прошло четыре года и учительница получила еще одно письмо, где ее ученик писал, что, несмотря на все трудности, скоро заканчивает университет с наилучшими оценками, и подтвердил, что она до сих пор является лучшей учительницей, которая была у него в жизни. Спустя еще четыре года пришло еще одно письмо. В этот раз он писал, что после окончания университета решил повысить уровень своих знаний. Теперь перед его именем и фамилией стояло слово доктор. И в этом письме он писал, что она лучшая из всех учителей, которые были у него в жизни.

Время шло. В одном из своих писем он рассказывал, что познакомился с одной девушкой и женится на ней, что его отец умер два года тому назад и спросил, не откажется ли она на его свадьбе занять место, на котором обычно сидит мама жениха. Конечно же, учительница согласилась. В день свадьбы своего ученика она надела тот самый браслет с недостающими камнями и купила те же духи, которые напоминали несчастному мальчику о его маме. Они встретились, обнялись, и он почувствовал родной запах.
- Спасибо за веру в меня, спасибо, что дали мне почувствовать мою нужность и значимость и научили верить в свои силы, что научили отличать хорошее от плохого. Учительница со слезами на глазах ответила:
- Ошибаешься, это ты меня научил всему. Я не знала, как учить, пока не познакомилась с тобой...

Отредактировано Elena (10.09.2013 11:37:01)

35

История о чуде, которое под силу каждому

В подъезде нашего дома жила бабушка. Бабушка Люба. Ей было 97 лет. Милая, приятная старушка, всегда в хорошем настроении, улыбчивая и приветливая. Для меня она – Просветленный Лидер. Спокойно! Я в с своём уме, и не падала ниц, когда видела её, сидящей на скамеечке около подъезда. Объясню почему я так думаю.

Сначала бабушка Люба украсила подоконники на нашем этаже в нашем подъезде горшками с цветами. Красиво. На следующий день самые яркие цветы, те, что с бутонами, украли, и около метро можно было увидеть прытких торговцев с горшками с бабушкиными цветами. Соседи решили поставить замок и домофон на входную дверь. А она повесила на стены рамки с изречениями великих, пробуждающие совесть и действующие, как заповеди. И снова поставила цветы на подоконник. Уютно.

В подъезд стали проникать шумные подростки. Бабушка Люба вышла и … предложила им воды или чаю. Они долго смеялись. Пообрывали цветы, и перевернули рамки.

На следующий день, она снова поставила цветы, вернула рамкам прежний вид и положила на подоконник книги. Классику. Пришли подростки. Галдели, шумели. Она вышла и … предложила им чаю со своими плюшками, аппетитными и вкусно пахнущими. Ребята не смогли отказаться. И даже уволокли с собой книги с обещанием прочитать. Цветы они не тронули, рамки тоже.

На следующий день она вынесла пластиковую бутылку с водой, чтобы каждый, кто решил позаботиться о цветах, смог полить. И … новые книги. Вечером пришли подростки, обливали друг друга водой, хохотали и галдели. Бабушка снова вышла к ним и предложила чаю, плюшек, забрала бутылку, наполнила её водой и попросила их полить цветы.

Ребята стали приходить в подъезд каждый день, соседи возмущались, даже как-то вызвали милицию, но бабушка сказала, что это мол к ней, её ученики пришли за книжками, раздала при милиционерах книги растерянным подросткам и проводила милицию «С богом!» .

В подъезде появился шкаф с книгами. И рядом объявление: » Просьба! Если есть у вас дома интересные и важные книги, уже прочитанные вами, поделитесь! Будьте добры! А те, кто взял почитать, пожалуйста, верните для тех, кому так же это может быть нужно и важно!« Шкаф заполнился книгами. Цветы появились на подоконниках на всех этажах. Красивые рамки с цитатами тоже. Каждый вечер входную дверь в подъезд стали оставлять открытой. Вечером можно было увидеть на лестницах подростков, читающих книги. Бабушка положила на подоконник несколько фонариков, чтобы им было удобнее читать. Дети сидели в подъезде с включенными фонариками, и в нем было светлее, чем обычно.

Бабушка умерла. На первом этаже нашего дома открыли Клуб для детей и подростков. С библиотекой и цветами на подоконниках. Символом Клуба стал фонарик…

36

ВОТ ТАК ЖИЛИ ГРАЖДАНЕ СОВЕТСКОГО СОЮЗА:

1 копейка — коробка спичек.
2 копейки — позвонить девушке.
3 копейки — стакан воды с сиропом.
4 копейки — позвонить девушке
и один раз не туда попасть.
5 копеек — стакан семечек.
22 копейки — мороженое шоколадное,
«Ле-нин-град-ско-е»…
56 копеек — один доллар.
1 рубль 12 копеек — два доллара.
2.87, 3.62, 4.12 — три бутылки водки.
8.80 — ночью на такси до вокзала и обратно. По дороге купить цветы девушке, дать таксисту на чай и три рубля потерять.
44 рубля — стипендия. Просто бешеные деньги!
160 рублей — цель жизни! Можно «грязными»...
5 тысяч — «Жигули».
10 тысяч — «Волга».
15 тысяч — десять лет с конфискацией.
1 миллион — нет такой цифры...
300 миллионов — население Союза Советских Социалистических Республик!!!

37

Несколько чрезвычайно коротких рассказов известнейших авторов

Иногда в нескольких словах можно выразить очень многое....

1. Однажды Хемингуэй поспорил, что напишет короткий рассказ, состоящий всего из нескольких слов, способный растрогать любого читателя.

Он выиграл спор:

   

«Продаются детские ботиночки. Неношеные»

2. Фредерик Браун сочинил самую короткую страшную историю из когда-либо написанных:

«Последний человек на Земле сидел в комнате. В дверь постучались...»

3. О.Генри победил конкурс на самый короткий рассказ, который имеет все составляющие традиционного рассказа — завязку, кульминацию и развязку:

«Шофёр закурил и нагнулся над бензобаком посмотреть, много ли осталось бензина. Покойнику было двадцать три года».

4. Англичане тоже организовывали конкурс на самый краткий рассказ. Но по условиям конкурса, в нем должны быть упомянуты королева, Бог, секс, тайна.
Первое место присудили автору такого рассказа:

«О, Боже, — воскликнула королева, — я беременна и не знаю от кого!»

5. B конкурсe на самую короткую автобиографию победила одна пожилая француженка, которая написала:

«Раньше у меня было гладкое лицо и мятая юбка, а теперь — наоборот».

Вот еще несколько самых коротких рассказов в мире, до 55 слов. Читайте на здоровье.

Джейн Орвис

Окно

С тех пор, как Риту жестоко убили, Картер сидит у окна.
Никакого телевизора, чтения, переписки. Его жизнь - то, что видно через занавески.
Ему плевать, кто приносит еду, платит по счетам, он не покидает комнаты.
Его жизнь - пробегающие физкультурники, смена времен года, проезжающие автомобили, призрак Риты.
Картер не понимает, что в обитых войлоком палатах нет окон.

Лариса Керкленд

Предложение

Звездная ночь. Самое подходящее время. Ужин при свечах. Уютный итальянский ресторанчик. Маленькое черное платье. Роскошные волосы, блестящие глаза, серебристый смех. Вместе уже два года. Чудесное время! Настоящая любовь, лучший друг, больше никого. Шампанского! Предлагаю руку и сердце. На одно колено. Люди смотрят? Ну и пусть! Прекрасное бриллиантовое кольцо. Румянец на щеках, очаровательная улыбка.
Как, нет?!

Чарльз Энрайт

Призрак

Как только это случилось, я поспешил домой, чтобы сообщить жене печальное известие. Но она, похоже, совсем меня не слушала. Она вообще меня не замечала. Она посмотрела прямо сквозь меня и налила себе выпить. Включила телевизор.
В этот момент раздался телефонный звонок. Она подошла и взяла трубку.
Я увидел, как сморщилось её лицо. Она горько заплакала.

Эндрю Э. Хант

Благодарность

Шерстяное одеяло, что ему недавно дали в благотворительном фонде, удобно обнимало его плечи, а ботинки, которые он сегодня нашел в мусорном баке, абсолютно не жали.
Уличные огни так приятно согревали душу после всей этой холодящей темноты...
Изгиб скамьи в парке казался таким знакомым его натруженной старой спине.
"Спасибо тебе, Господи, - подумал он, - жизнь просто восхитительна!"

Брайан Ньюэлл

Чего хочет дьявол

Два мальчика стояли и смотрели, как сатана медленно уходит прочь. Блеск его гипнотических глаз все еще туманил их головы.
- Слушай, чего он от тебя хотел?
- Мою душу. А от тебя?
- Монетку для телефона-автомата. Ему срочно надо было позвонить.
- Хочешь, пойдём поедим?
-Хочу, но у меня теперь совсем нет денег.
- Ничего страшного. У меня полно.

Алан Е. Майер

Невезение

Я проснулся от жестокой боли во всем теле. Я открыл глаза и увидел медсестру, стоящую у моей койки.
- Мистер Фуджима, - сказала она, - вам повезло, вам удалось выжить после бомбардировки Хиросимы два дня назад. Но теперь вы в госпитале, вам больше ничего не угрожает.
Чуть живой от слабости, я спросил:
- Где я?
- В Нагасаки, - ответила она.

Джей Рип

Судьба

Был только один выход, ибо наши жизни сплелись в слишком запутанный узел гнева и блаженства, чтобы решить все как-нибудь иначе. Доверимся жребию: орел - и мы поженимся, решка - и мы расстанемся навсегда.
Монетка была подброшена. Она звякнула, завертелась и остановилась. Орел.
Мы уставились на нее с недоумением.
Затем, в один голос, мы сказали: "Может, еще разок?"

Роберт Томпкинс

В поисках Правды

Наконец в этой глухой, уединенной деревушке его поиски закончились. В ветхой избушке у огня сидела Правда.
Он никогда не видел более старой и уродливой женщины.
- Вы - Правда?
Старая, сморщенная карга торжественно кивнула.
- Скажите же, что я должен сообщить миру? Какую весть передать?
Старуха плюнула в огонь и ответила:
- Скажи им, что я молода и красива!

Август Салеми

Современная медицина

Ослепительный свет фар, оглушающий скрежет, пронзительная боль, абсолютная боль, затем теплый, манящий, чистый голубой свет. Джон почувствовал себя удивительно счастливым, молодым, свободным, он двинулся по направлению к лучистому сиянию.
Боль и темнота медленно вернулись. Джон медленно, с трудом открыл опухшие глаза. Бинты, какие-то трубки, гипс. Обеих ног как не бывало. Заплаканная жена.
- Тебя спасли, дорогой!

38

Вера

Головенка прижата к груди так, что подбородок намертво впился в верхнюю пуговицу нелепого пальтишка. Бросит косой взгляд и опять смотрит в пол. Ручонки сжаты в кулачки. Весь скручен пружиной. Маленький, какой же он маленький…
-Ну вот, сына, это Вера. Теперь мы будем все вместе жить. Теперь она мама твоя, - Колька беспомощно мнет в руках кепку.
В ответ молчаливое сопение. Что говорить-то в таких случаях? Ну, не было у меня своих детей. Да, похоже, и не будет. А будет вот этот вихрастый упрямец, привезенный сегодня из деревни от сестры моего новоиспеченного мужа. Из места, где жил почти с рождения, после смерти матери, пока папка мотался по стройкам, зарабатывая шальные деньги. Вот и докатался до новой жены. До меня. Как-то надо сживаться.
Протягиваю руку пятилетнему оловянному солдатику, приглашая пройти в комнату. Игнорирует раскрытую мою ладошку. Молча подхватывает рюкзачок и все также, упрямо насупившись, топает за мной следом. Эх, продолжение рода, что же я с тобой делать-то буду?
Не умею ничего, не знаю. Так вот сложилось. Что я, что твой непутевый папанька, носились как перекати-поле, пока не столкнулись в этом богом забытом северном городишке. Сплелись как-то, подстроились, сложились в один большой шар из колючих веток изломанных жизней. И впервые не потянуло больше метаться, а до боли захотелось покоя. Просто покоя. Возвращаться по вечерам к одному и тому же дому, заглядывая, светятся ли окна. Смотреть глупые фильмы по телевизору. Ругаться о том, кому выносить мусорку. А по воскресеньям печь плюшки. Захотелось, всего того, что так легко и гордо презиралось. Вон как повернулось – приперло вдруг так, что хоть вой, а хочется плюшек по воскресеньям. И даже в ЗАГС сходили, подтрунивая друг над дружкой, чтобы скрыть душащую сердце нежность, и сняли жилье, которое гордо стали звать своим, и купили плошки-ложки, и…А через неделю после регистрации отправила Кольку в деревню за этим вот шмыгающим ежом. Куда же без него. Надо как-то сживаться…

***

-Вера!!! Вера!!! – Санька врывается в квартиру маленьким вихрем, - Вера! Намажь мне коленку. Намажь зеленкой, - плюхается передо мной на табурет и демонстративно выставляет вперед огромную ссадину. Да уж – нехило.
-И откуда это такая храбрость, вредитель? Обычно, чтобы обработать твои боевые раны для начала тебя связать нужно? – заглядываю я в хитрющие глазенки и вытаскиваю зеленку.
-Вера, я тебе честно говорю, он сам напросился. Честное слово!!!
-Кто он?
-Петька Смирнов, - ерзает разбойник, - сначала он от Катьки велик отобрал, а потом еще и толкнул. Ну...а я, заступился. А он меня на асфальт, вот видишь? - тычет пальцем в колено, - а потом…
-И что потом? – наматываю на спичку вату.
-Потом…мы подрались, Вер…И я ему нос разбил…, - кается борец за справедливость, - а он сказал, что мамке нажалуется, а она … к вам придет разбираться. Вот. А батька мне за это задницу надерет. Он же у нас строгий. Вер, ты ему скажешь?
-Еще чего! Этот Петька тебя на три года старше. И если ты ему нос расквасил, то ведь в честной драке?
-В честной! Вер! В честной, - Сашка аж ладошкой в грудь застучал, - один на один и на кулаках.
-Так в чем вопрос? Пусть его мамашка только сунется ко мне, я ее быстренько отфутболю.
-Ну ты!!! Ну ты, мам, у меня мировая!!! Ни у кого такой нету!!!
Зеленка падает на пол. Прямо на новый линолеум. Только неделю назад положили. Да черт с ним. Опускаюсь рядом с зеленой лужей, закрываю лицо руками. Не плачь, Вера, не плачь…
-Вер! Ты чего, Вер? – Санька трясет меня за плечо, - ты чего села?
-Саш, ты меня сейчас ведь первый раз мамой назвал…
-Вер! Мам! Да ты чего? Чего удивилась-то? Я ж думал, что тебе больше Верой нравится, вот и называл так. Это ж круто! А ты хочешь мамой?
-Хочу, Санька, хочу…
-А чего давно не сказала? Смешная ты у меня, Вера-мама. Давай я теперь тебя всегда мамой буду звать. Ты же мне мама.
-Давай, давай…
-Ну я побежал во двор? Я Катьке обещал велик починить. Ладно, мам?
-Ладно, сына…
Хлопнула входная дверь. И вот уже нет моего семилетнего чертенка. Только зеленое море осталось на линолеуме. И тепло…

***

Господи, да кончится эта очередь когда-нибудь или нет? Ноги уже онемели. Что за время такое настало – в магазинах хоть шаром покати. Ничегошеньки не найдешь. А если что выбросят, тут же очередюга, как за пропуском в рай по блату. И ног уже не чувствую, и руки от авосек затекли. Колька уже три недели в командировке. На работе аврал. Устала….устала как собака…Нет, как стадо собак. Или как там правильно сказать? Свора?
Наконец-то. Получаю тощую курицу и откатываюсь от прилавка. Все. Теперь домой. Лечь. Вытянуть эти гудящие ноги, раскинуть отрывающиеся руки…
Разворачиваюсь и сталкиваюсь с Сашкиной классной. Повезло так повезло. Достойное завершение «удачного» дня. Эльвира Ивановна. От, назвали родители - пошутили. Сейчас заведет свою пластинку. Знаю я, что Санька не ангел. Но ведь и не чудовище, как она расписать любит. Нормальный живой пацаненок. Кто ангелы-то в четырнадцать лет?
Ух, вытаращилась, курица. Правда, вылитая моя курица из супового набора. И как ее только к детям подпускают? Она ж их ненавидит.
-Вера Семеновна! Нам надо серьезно поговорить о Сашином поведении. Почему Вы не были на последнем родительском собрании?
-Извините, - какая же я вежливая, сейчас стошнит. - На работе конец месяца, отчеты, сами понимаете, не уйдешь вовремя.
-Работа конечно святое, но Вы обязаны присутствовать на школьных мероприятиях.
-Извините, - опускаю глазки долу, - больше этого не повториться.
-Я все понимаю, Вера Семеновна, но Александр вчера разбил окно в классе. Он с такими же как и сам хулиганами играл в футбол на школьном дворе, в неположенном месте, и вот, естественно, чем это закончилось.
-Я не знала об этом, - ну Сашка, ну поросенок, не мог мне сказать, теперь моргай, Вера, недоуменно на эту язву.
-Я понимаю, уважаемая, Вы конечно Александру не родная мать и Вам некоторым образом все равно…
Вот так. Как водичкой ледяной. Некоторым образом я Сашке не мать…И нет сил ничего объяснять, да и что ей объяснишь, этой мумии сушеной.
-Дура ты, - выдыхаю тихо, подхватываю сумки и ползу на выход.

-Сашка!!! Паразит!!! Иди сюда!!! – воплю с порога.
-Чего случилось? – высовывается он из своей комнаты.
-Почему ты, паршивец, не сказал, что стекло в школе грохнул? Почему я это узнаю от твоей классной грымзы? Я тебе что - девочка, стоять выслушивать нотации? Долго ты надо мной будешь издеваться? Всю кровь выпьешь или дашь пожить? Все!!! Забудь о гулянках на месяц, - кричу-кричу и никак не могу остановиться.
-Чего ты на меня орешь? Чего орешь? Я его, что, специально разбил? Я стекло это уже обратно вставил. Сам. Чего вы все на меня взъелись? Эльвирка орет, ты орешь. Ну, Эльвирка – то меня терпеть не может. У меня же «нестандартное поведение и мироощущение», - передразнивает он дрожащими губами ее тоненький голосок. - А ты-то что орешь? Тоже меня ненавидишь? Конечно, я же тебе не сын. Я же не родной!
Хлопает дверью с такой силой, что падает кусок штукатурки под обоями. Получи Вера. Второй раз тебе за день сказали, что сын тебе не родной. А кому же тогда он родной? Ладно Эльвира, она и правду дура. Но Санька-то, Санька… Как же он так? За что?
Не могу больше. Не могу…Зарываюсь в покрывало, торкаюсь носом в стену. Даже плакать не могу. Пусто как, черно…Я же с пяти лет с ним. Я ж…Люблю его…Больше всех на свете. Больше Кольки даже. Как же не родной? Как же жить-то? За что ж они меня так? Не могуууууууууу….
Тихо скрипит дверь. Санька опускается рядом. Прижимает голову к моему плечу.
-Мама. Мама. Мамочка! Прости меня, мамочка. Прости…Ну, пожалуйста. Я дурак. Я совсем дурак. Ты самая-самая моя родная. Роднее тебя никого нету. Даже папка не такой. Только ты. Мамочка, прости. Я – свинья. И папка тоже свинья. Оба мы. Он все мотается-мотается по командировкам. А я, вместо того, чтобы мужиком оставаться, вон….стекла бью. Прости меня. Мамочка. Я никогда больше…Никогда… И батя приедет, я ему скажу, чтобы не уезжал больше. Ты же у нас одна. А мы, два здоровых лба на тебя все взвалили. Прости… Хочешь, я сам по магазинам всегда бегать буду? И уборку всегда сам? Хочешь, я перед этой Эльвиркой хоть на коленки встану? Только скажи. Только не молчи, - на щеку мне падает горячая капля.
-Не надо на колени, дурилка. Еще чего удумал, на колени. И помогаешь ты мне много-много. И вообще, ты самый лучший сына на свете. Ты же мой сына. Мой сын. Единственный мой, родной мой, - прижимаю его покрепче, незаметно утираю слезы и с его и со своего лица. – А Эльвирке твоей я сегодня сказала, что она дура.
-Как сказала? – Санька аж задохнулся.
-Вот так и сказала. Прямо. Дура, говорю ты. Так что держись, теперь она тебя совсем сожрет. Фиговый я у тебя дипломат, Санька.
-Да ты!!!! Да ты!!! Да ты самый дипломатистый дипломат, мамка! Это ж надо вот так взять и сказать прямо. Это ж сколько людей об этом мечтает. А ты в лоб! Вот это да! Мам, как же я тебя люблю.
Мы смотрим друг на друга, представляем Эльвирину вытянутую физиономию и со стоном сваливаемся с дивана. Это уже не смех, это уже истерика…

***

-Мам, - вихрастая голова утыкается в колени. Надо же, уже восемнадцать лет, в армию вон со дня на день заберут, а кудри все те же жестко-упрямые, - Я поговорить с тобой хочу, серьезно.
-Серьезно? Ну, если серьезно, то говори, хитрюга, - стаскиваю с носа очки и отодвигаю в сторону бумаги. Охо-хо, постарела ты Вера, вот уже без стекол и не видишь ничего. Время как летит. Давно ли пять лет Саньке было, а вон уж усы растут и басит совсем как Колька.
-Мам, ну ты…, ну ты же знаешь, что мы с Катей, ну…, - мнется, алеет помидором кавалер новоиспеченный, пытаясь выдавить из себя такие непривычные сантименты.
-Ну, ну, - передразниваю, - ну знаю, что вы с Катериной того-этого, - не выдерживаю и хохочу, - Знаю, что любовь у вас с морковью. Кто же этого не знает, если ты из-за нее с семи лет всем носы квасишь?
-Вот до чего ты хохотушка, мам, - шмыгает по-детски носом, - Все бы тебе веселиться, а я, между прочим, у меня, между прочим... Серьезно все. Вот!
-Это ж хорошо, когда серьезно, Санька. Придешь с армии – поженитесь, внуков нам нарожаете, - треплю его за вихор.
-Так…не получится с армии, сейчас надо, - боком-боком перебирается на диван, на безопасное расстояние.
-Опа! Давай-ка с этого места поподробнее, сына. Почему сейчас? Что за спешка? Или…?
-Вот именно или, мам…Беременная Катя, - выпаливает на одном дыхании, аж глаза закрыл, готовится к расправе.
-Во как…Сильны ребята. Лихо, - только и могу, что по одному слову выдавливать. А в голове роем-роем мысли: что делать? куда бежать? – Как же вы так?
-Как-как…Как и все, лежа - пытается еще неумело пошутить, а у самого глаза как два блюдца.
-Я вот сейчас возьму полотенце, да как дам тебе вдоль хребта. Лежа они. Юморист-затейник, - кидаю в него футляром из-под очков, - Сколько срок уже?
-Полтора месяца. Только, мам, ты про это…, ну про аборт, даже не говори. Мы решили все. Мы квартиру снимем. У меня деньги заработаны в мастерской. Что я зря столько бился? Так что на приданное ребенку хватит. И пока маленький он будет – меня же в армию не возьмут. Так что я еще успею нашабашить. Ты же знаешь, что у меня руки золотые. Я в этой автомастреской столько сшибу, что Катерине на все время без меня хватит. Ты только помоги ей немножко, поддержи. Мамаша-то ее даже слышать ничего не хочет. Как ей Катя сказала про ребенка неделю назад, так Наталья Петровна и орет целыми днями. Загубила, мол, Катька жизнь свою. И на аборт ее гонит. А чего мы погубили? Мы ж любим друг друга. Сколько лет уже. И дите нам – счастье. А выучится, работу найти хорошую – это ж всегда успеть можно. А вот мимо судьбы своей пролетишь – не воротишь потом, хоть убейся…Ведь правда, мам?
-Правда, Сашка, правда…, - чувствую как предательски першит в горле. Вырастила мужика. Вырастила. Настоящего. Готового и за себя ответить, и за близких своих…Ну и слава Богу. Ну и хорошо. В голове все проясняется – по местам раскладывается, - Только ты мне тут не хорохорься! Чего удумал, квартиру они снимут. А на кой мы с батькой этот домище отгрохали? Чтобы к старости аукаться в нем? Да и помощница мне дюже как нужна, ведь не молодуха я уже, сам видишь А Катерину я с ребячества знаю. И о лучшей невестке и не мечтала. А уж внука или внучку на ноги поднять – так это мне только за радость, полено ты осиновое. Так что поднимай-ка, милок, задницу с дивана и пошли за Катюшкой. Нечего ей в интересном положении ругань слушать. Ни ей - ни дитенку это не на пользу. Прямо сегодня ее к нам и переселим. Пошли.
-Мамочка. Мамочка, - Сашкина голова уже опять у меня на коленях, - я тебе говорил, что ты лучшая на свете? Говорил?
-Говорил, поросенок, а то как же, - смеюсь опять.
-Мамочка, я мало тебе говорил. Я тебе каждый день говорить это буду. По многу раз. Ты – лучшая, самая лучшая. Самая-самая…
-Ты главное, сынок, Катеньке это теперь почаще говори. Чтобы она как «отче наш» знала, что для тебя самая-самая. Тогда и ладно все у вас будет…
Рука гладит и гладит непокорные вихры. А в сердце уютной кошкой свернулась клубочком новая радость…

***

Крепкую тропинку натоптали под окнами роддома. Да уж не тропинка. Уже дорога целая в сугробах. И какой дурак начальственный эти карантины придумал? Ведь пока узнаешь чего, все сердце изболится. Вместо того чтобы к девчоночке пустить, захлопнули дверь под носом – ждите. А еще лучше домой ступайте. Как же пойдем мы домой, когда наша кровиночка там мучается одна. Пусть хоть знает, что мы рядом. Может хоть чуток полегче будет родненькой.
Вон Колька вторую пачку сигарет приканчивает. А уж Сашка и вовсе зеленого цвета. Волнуется будущий папашка. Как же все-таки повезло им, далось откуда-то сверху любви полной ложкой. Ну и нам с Колькой грех жаловаться. И на жизнь, и на детей наших. Гляжу вверх и шепчу тихонько-тихонько: спасибо…
-Сына, все хорошо будет. Катерина девушка крепкая, здоровая. Такого богатыря нам родит – закачаемся. Не бойся ты так.
-Как же не бояться, мам? Она же там одна совсем. Она же у меня такая нежная. Она же… Мам, это больно ведь ужасно, наверное, скажи, ты когда меня рожала…, - осекается, прячет глаза. Понимает, что ляпнул глупость несусветную. Не рожала я ведь его, не рожала.
-Иди сюда, Саш. Глаза-то не прячь. Да, не рожала я тебя. Но ты мой. Ты всегда им был, и всегда останешься. Ты меня матерью сделал. А теперь вот бабушкой буду, - прижимаю его к себе сильно-сильно, - Так что не кончится Вера, много-много после нее еще родни останется, много…

Дверь роддома открывается так лихо, что об стенку бьется. И павой выплывает Катерина. Ох, как же изменилась девонька. Если раньше прыгала кузнечиком, то теперь как лебедушка степенная. Видит нас…и… вот он кузнечик опять, растеряв всю солидность бросается с крылечка, распахнув руки.
А следом гордый как павлин Сашка с кульком на руках. На одеялке лента розовая. Внучка у меня. Внученька.
-Мамуля, - сын тихонько поднимает уголок одеяла, - вот знакомься, внучка твоя – Верочка.
-Верочка…Верочка, - чувствую как жаркие слезы предательски бегут по щекам, - Верочка…
-Мамочка, - щебечет уже Катюшкин голосок, - мы даже минутки не думали. Раз девочка, то только Верочка.
-Верочка, -только и могу повторять, - Верочка…

39

Один из таксистов Нью-Йорка написал у себя на странице Facebook:
Один из таксистов Нью-Йорка написал у себя на странице Facebook:
Я приехал по адресу и посигналил. Прождав несколько минут, я посигналил снова. Так как это должен был быть мой последний рейс, я подумал о том чтобы уехать, но вместо этого я припарковал машину, подошёл к двери и постучал...
"Минуточку" - ответил хрупкий, пожилой женский голос.

Я слышал, как что-то тащили по полу. После долгой паузы, дверь открылась. Маленькая женщина лет 90 стояла передо мной. Она была одета в ситцевое платье и шляпу с вуалью, как будто из фильмов 1940-х годов. Рядом с ней был небольшой чемодан. Квартира выглядела так, будто никто не жил в ней в течение многих лет. Вся мебель была покрыта простынями. Не было ни часов на стенах, ни безделушек, ни посуды на полках. В углу стоял картонный ящик, наполненный фотографиями и стеклянной посудой.

- Вы бы не помогли мне отнести мою сумку в машину? - сказала она.
Я отнес чемодан в машину, а затем вернулся, чтобы помочь женщине. Она взяла меня за руку, и мы медленно пошли в сторону автомобиля. Она продолжала благодарить меня за мою доброту.

- Это ничего - сказал ей я, - Я просто стараюсь относиться к моим пассажирам так, как я хочу, чтобы относились к моей матери.

- Ах, ты такой хороший мальчик, - сказала она. Когда мы сели в машину, она дала мне адрес, а затем спросила:

- Не могли бы вы поехать через центр города?.

- Это не самый короткий путь, - быстро ответил я...

- О, я не возражаю, - сказала она. - Я не спешу. Я отправляюсь в хоспис...

Я посмотрел в зеркало заднего вида. Ее глаза блестели.

- Моя семья давно уехала, - продолжала она тихим голосом. - Врач говорит, что мне осталось не очень долго.

Я спокойно протянул руку и выключил счетчик.
- Каким маршрутом вы хотели бы поехать? - спросил я.

В течение следующих двух часов, мы проехали через город. Она показала мне здание, где она когда-то работала лифтером. Мы проехали через район, где она и ее муж жили, когда они были молодоженами. Она показала мне мебельный склад, который когда-то был танцевальным залом, где она занималась будучи маленькой девочкой. Иногда она просила меня притормозить перед конкретными зданиями или переулком и сидела уставившись в темноту, ничего не говоря.

Позже она вдруг сказала:
- Я устала, пожалуй, поедем сейчас.
Мы ехали в молчании по адресу, который она дала мне. Это было низкое здание, что то вроде маленького санатория, с подъездным путём вдоль не большого портика. Два санитара подошли к машине, как только мы подъехали. Они были бережны, помогли ей выйти. Они, должно быть, ждали её. Я открыл багажник и внёс маленький чемодан в дверь. Женщина уже сидела в инвалидной коляске.

- Сколько я вам должна? - спросила она, достав сумочку.
- Нисколько - сказал я.
- Вы же должны зарабатывать на жизнь, - ответила она.
- Есть и другие пассажиры, - ответил я.
Почти не задумываясь, я наклонился и обнял её, она держала меня крепко.
- Ты дал старушке немного счастья, - сказала она, - Благодарю тебя.

Я сжал ее руку, а затем ушёл.. За моей спиной дверь закрылась, Это был звук закрытия еще одной книги жизни... Я не брал больше пассажиров на обратном пути. Я поехал, куда глаза глядят, погруженный в свои мысли. Для остальных в тот день, я едва мог разговаривать. Что если бы этой женщине попался рассерженный водитель, или тот, кому не терпелось закончить свою смену? Что, если бы я отказался от выполнения её просьбы, или посигналив пару раз, я затем уехал?.. В конце, я хотел бы сказать, что ничего важнее в своей жизни я ещё не делал. Мы приучены думать, что наша жизнь вращается вокруг великих моментов, но великие моменты часто ловят нас врасплох, красиво завернутые в то, что другие могут посчитать мелочью...

40

Инна Яковлевна Бронштейн – минская пенсионерка, в прошлом – учитель истории. Правда, назвать ее обычной пенсионеркой не поворачивается язык, потому что обычный человек, выйдя на пенсию и потеряв самых близких людей, не начинает вдруг строчить изумительные стихи, в которых сквозь безупречную юмористическую форму просвечивает невероятная глубина содержания. И далеко не каждому человеку, путь и к преклонному возрасту, удается изобрести собственную философскую систему, не позволяющую – запрещающую! – унывать и раскисать.

Система, на первый взгляд, простая: активно искать и находить в жизни поводы радоваться. Пусть малозаметные. Пусть даже самые ничтожные! Инна Яковлевна признается, что для нее эти «блаженства» (большинство ее коротеньких стихотворений начинается со слов «какое блаженство!») стали своеобразными «психологическими таблетками».

Поначалу она очень удивлялась, когда оказывалось, что строки, помогавшие выжить ей, становились опорой и для других. Первыми ее слушательницами стали соседки-пенсионерки. Но когда ее стихи появились в интернете, оказалось, что круг почитателей намного шире: она стала получать восторженные отклики не только из Беларуси, но и из России, Израиля, Соединенных Штатов.

Вот некоторые из блаженств. Вчитайтесь в эти строки, может, они помогут и вам посмотреть на свою жизнь под другим углом, позабыть хоть на миг о проблемах и сфокусироваться на прекрасных и счастливых моментах бытия.

Какое блаженство проснуться и знать,
Что вам на работу не надо бежать.
И день наступающий очень хорош,
А если болеешь, то значит – живешь.
И старость – совсем не плохая пора.
Да здравствует время свободы! Ура!
***
Какое блаженство на старости лет
Своими ногами идти в туалет.
А после в обратный отправиться путь
И быстренько под одеяло нырнуть.
А утром проснуться, проснуться и встать
И снова ходить, говорить и дышать.
]***
Какое блаженство в аптеку прийти
И там по рецепту здоровье найти.
Купила таблетки от гипертонии,
Побочное действие в них: дистония,
Инфаркт и бронхит, стоматит, аритмия,
Запор, анорексия, лейкопения,
Пемфигус, лишай и другая зараза…
Таблетки такие я выкину сразу.
И сразу спасусь от десятка болезней.
Гипертония, конечно, полезней.
***
Какое блаженство в постели лежать
И на ночь хорошую книгу читать.
Сто раз прочитаешь знакомую прозу,
И все тебе ново – спасибо склерозу.
***
Какое блаженство подняться с асфальта
И знать, что твое небывалое сальто
Закончилось не инвалидной коляской,
А просто испугом и маленькой встряской.
Теперь вы со мной согласитесь, друзья,
Что все-таки очень везучая я.
***
Какое блаженство по рынку ходить
И новую кофту однажды купить.
Обновка - молекула миниблаженства
В потоке природного несовершенства.
И радости разные встретятся чаще...
Не смейся над бабушкой в кофте блестящей.
***
Какое блаженство по лесу гулять,
При том эскимо в шоколаде лизать.
Ведь я после завтрака час на диете,
И мною заслужены радости эти.
Гуляя, калории я изведу,
И значит, к обеду вернусь за еду.
***
Какое блаженство, при виде рекламы
Подумать, как много встречается хлама,
Который и вовсе не надобен мне.
Я тем, что имею, довольна вполне.
И сколько же я экономлю, ребятки,
не покупая "Сорти" и прокладки!
Но только вопрос возникает резонный:
А где сэкономленные миллионы?
***
Какое блаженство! Я в старости знаю,
Что всей красоты своей не потеряю.
Нельзя потерять то, чего не имела.
Красавицам - хуже. Но это – их дело.
Для их этот фитнес, диета, подтяжки.
Мне жаль их. Ну что же! Держитесь, бедняжки!
***
Какое блаженство, сама это знаешь,
Когда ты легла и уже засыпаешь.
И будешь спокойненько спать до утра.
Бессонницы нет! Засыпаю… Ура!
***
Какое блаженство, когда в январе
Крещенский мороз и пурга на дворе,
А в доме у нас хорошо и тепло
И я не на улице – мне повезло!
***
Какое блаженство под душем стоять,
Помыться и снова чистюлею стать,
И знать, что я справилась с этим сама.
Как мне хорошо! Не сойти бы с ума…
***
Какое блаженство: рука заболела,
И, главное, левая – милое дело!
А если бы правая ныла рука?
Отметим, что в жизни везет мне пока.
И даже, когда от судьбы достается,
Чтоб все же блаженствовать, повод найдется.
***
Какое блаженство – запомни его –
Когда у тебя не болит ничего,
Но лишь, начиная от боли стонать,
Ты сможешь такое блаженство понять.
Ты знай, если повод для радости нужен,
Что завтра все будет значительно хуже.
***
Какое блаженство в итоге пути
Под вечер, шатаясь, домой приползти
И сесть, и глаза с наслажденьем закрыть,
И это блаженство до капли испить.
А там уж и ноги, кряхтя, протянуть,
Но чтобы назавтра проснуться – и в путь!
Так все пешеходы блаженствуют, вроде.
А где же водители радость находят?


Вы здесь » Маленькие женские секреты » Литература » Литературное кафе